Александр Покровский. 72 метра - страница 2

^ ПЕРВАЯ ЧАСТЬ МЕРЛЕЗОНСКОГО БАЛЕТА

Что отличает военного от остальных двуногих? Многое отличает! Но

прежде всего, я думаю, - умение петь в любое время и в любом месте.

К примеру, двадцать четыре экипажа наших подводных лодок могут в

мирное время, в полном уме и свежем разуме, в минус двадцать собраться

на плацу, построиться в каре и морозными глотками спеть Гимн Советского

Союза.

А в середине плаца будет стоять и прислушиваться, хорошо ли поют,

проверяющий из штаба базы, капитан первого ранга.

И прислушивается он потому, что это зачетное происходит пение, то

есть - пение на зачет.

И проверяющий будет ходить вдоль строя и останавливаться, и, по всем

законам физики, чем ближе он подходит, тем громче в том месте поют, и

чем дальше - тем затухаистей.

Для некоторых будет божьим откровением, если я скажу, что подводники

могут петь не только на плацу, но и в воскресенье в казарме,

построившись в колонну по четыре, обозначая шаг на месте.

Это дело у нас называется "мерлезонским балетом".

- Намес-те... ша-го-м... марш!

И пошли. Раз-два-три... Раз-два-три... Раз-два-три...

- Идти не в ногу...

Конечно, не в ногу. А то потолок рухнет. Обязательно рухнет. Это же

наш потолок, в нашей казарме... всенепременнейше рухнет...

Раз-два-три... Раз-два-три...

Так мы всегда к строевому смотру готовимся, к смотру с песней;

маршируем на месте и песню орем. Отрабатываемся. Спрашиваем только:

- Офицеры спереди?

Нам говорят.

- Спереди, спереди, становитесь.

Становимся спереди и начинаем выть:

- Мы службу отслужим, пойдем по домам..

- Отставить петь! Петь только по команде!

Раз-два-три...

Правофланговым у нас рыжий штурман. Он у нас ротный запевала. Он

прослужил на флоте больше, чем я прожил, уцелел каким-то чудом и на этом

основании петь любил.

Как он поет, это надо видеть. Я видел: лицо горит, - на нем, на лице,

полно всякой мимики; эта мимика устремляется вверх и, дойдя до какой-то

эпической точки, возвращается вниз - ать-два, ать-два! Глотка луженая, в

ней - тридцать два зуба, из которых только тринадцать - своих.

- За - пе - ва - й! - подается команда, и тут штурман как гаркнет:

- И тогда! Вода нам как земля!

А мы подхватываем:

- И тогда... нам экипаж семья... И тогда любой из нас не против...

Хоть всю жизнь... служить в военном флоте...

Песню для смотра мы готовим не одну, а две. В те времена недалекие

песни пелись флотом, задорные и удивительные. Вот послушайте, что мы

пели в полном уме и свежем разуме:

- Если решатся враги на войну... Мы им устроим прогулку по дну...

Северный флот... Северный флот... Северный флот... не подведет. . .

И еще раз...

- Северный флот... плюнь ему в рот, Северный флот... не подведет...

Ну, конечно, "плюнь ему в рот" - это наша отсебятина, но насчет всего

остального - это, извините, к автору.

Правда, положа руку на сердце, надо сказать, что нам, на нашем

экипаже, еще хорошо живется. Грех жаловаться. Мы хоть и в воскресенье

уродуемся, но все же все это происходит до обеда, и нас действительно

домой отпускают, если мы поем прилично, а вот за стенкой у нас живет

экипаж Чеботарева - "бешеного Чеботаря", вот там - да-а! Там - кино.

Финиш! Перед каждым смотром, каждое воскресенье, они, независимо от

качества пения, поют с утра и до 23-х часов. В 23.00 - доклад, и в 23.30

- по домам!

А дома у них в соседней губе. Туда пешком бежать - часа четыре. А в 8

часов утра, будьте любезны, - опять в ствол. Вот где песня была! Вот где

жизнь! И койки у нас за стенкой дрожали и с места трогались, когда через

переборку звенело:

- Северный флот... Северный флот... Северный флот... не подведет...

^ ВТОРАЯ ЧАСТЬ МЕРЛЕЗОНСКОГО БАЛЕТА

Плац. Воздух льдистый. На плацу - экипажи. Наш экипаж третий на

очереди. Петь сейчас будем. На зачет.

Мороз с лицами творит что-то невообразимое, вместо лиц - застывшее

мясо.

Но план есть план. По плану пение. Плану плевать, что мороз под

тридцать.

Над строями стоит пар. Дышим вполгруди: иначе от кашля зайдешься; как

петь - неизвестно.

- Рав-няй-сь! Смир-но! Пря-мо... ша-го-м... ма-рш!

Ну, началось...

Через полчаса все экипажи каким-то чудом песню сдали и - бегом в

казарму. А нас третий раз крутят. Не получается у нас. Не идет песня. В

казарме получалась, а здесь - ни в какую.

После третьего захода начштаба машет рукой и говорит командиру:

- Командир! Занимайтесь сами. Предъявите по готовности.

После этого начштаба исчезает.

- Старпом! - говорит командир. - Экипаж уйдет с плаца тогда, когда

споет нормально! - сказал и тоже исчез.

Остаемся: мы и старпом. Старпом злой как собака. Нет, как сто собак.

Лицо у него белое.

- Экипаж! Равняй-сь! Одновременный рывок голов! Петров! Я для кого

говорю! Отставить. Рав-няй-сь! Смир-но! Ша-го-м! Марш!.. Песню!..

Запе-вай!

- ...Если решатся враги на войну...

От холода мы уже не соображаем. Ног не чувствуется, как на дровах

идешь.

- Отставить песню! Раз - два - три! Раз - два - три... Песню

за-певай!

И так десять раз. Старпом нас гоняет как проклятых. От мороза в

глазах стоят слезы.

- Песню!.. Запе-вай!..

И тут - молчание. Строй молчит, как один человек. Не сговариваясь.

Только злое дыхание и - все.

- Песню!.. Запе-вай!..

Молчание и топот ног

- Эки-паж.., стой!.. Нале-во! Рав-няй-сь! Смир-но! Воль-но! Почему не

поем? Учтите, не споете как положено, не уйдем с плаца. Всем ясно?!

Напра-во! Рав-ня-сь! Смир-но! С места... ша-го-ом... марш! Песню...

запе-вай!

И молчание. Теперь оно уже уверенное. Только стук ног - тук, тук,

тук, - да дыхание. Какое-то время так и идем. Потом штурман густым

голосом затягивает:

- Россия... березки... тополя... - он поет только эти три слова, но

зато на все лады.

За штурманом подтягиваемся и мы:

- Россия... березки... тополя...

Старпом молчит. Строй сам, без команды, поворачивает и идет в

казарму. Набыченный старпом идет рядом. Тук-тук, тук-тук - тукают в

землю деревянные ноги, и до самых дверей казармы несется:

- Россия... березки... тополя...


2284209216815043.html
2284238881889917.html
2284338160847097.html
2284557334355449.html
2284594893713633.html