Владимир Леви исповедь гипнотизёра книга первая дом души - страница 17


Поэтому довольно жестоко могу тебя успокоить: любви ты не потерял. Любовь еще не нашла тебя. (.)

Он приходил ко мне в виде душевнобольного, именовался психопатом, величался невротиком. Старинный друг ме­ланхолик, как и две тысячи лет назад, шептал, что он не желает жить, потому что это абсурд, и что теперь он шизо-циклоид с психастенией и реактивной депрессией. Я доб­росовестно заполнял истории болезней и громоздил диаг­нозы. А он оборачивался и алкоголиком, и нарушителем общественного порядка, и добропорядочным граждани­ном с невинной бессонницей, и домохозяйкой с головной болью. Он тащил ко мне свои комплексы и профили лич­ности. Он скрывался за ними с мешками своих забот, мечтаний, долгов, тревог по делу и не по делу — мучимый то страхом смерти, то мифическими последствиями де­тских грехов, то экзаменационными хвостами, то разва­лом семьи, то тем, что о нем подумал прохожий...

181

Я принимал его, слушал, обследовал. Убеждал, гипноти­зировал, развлекал и кормил лекарствами. Ему то нрави­лось, то не нравилось. С переменным успехом учил тому, что казалось общедоступным: самовнушению, играм, об­щению, мышлению, жизни. «О, если бы это было общедо­ступно и для вашего покорного слуги, вот бы мы зажи­ли!» — утешал я его.

Я все еще не догадывался, что краснеющий подросток, заикающийся и не смеющий поднять глаз, и солидный начальник с сердечными недомоганиями — это он в раз­ных лицах; что он же — и неприступная начальникова же­на с вымученной улыбкой, и образцовая неудачница доч­ка, и раздражительный, полный гордых воспоминаний старик тесть, боящийся сквозняков...

Начал писать, и он стал откликаться, наращивая много­голосье, то из дальней глубинки, то из соседней квартиры. И я учился узнавать его в людях, живших в библейские времена, в своих родичах и в себе...

^ ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ СТЕНУ

В нашем доме есть люди, чувствующие себя необитаемы­ми островами. Там где-то — материк, континент. Близко ли, далеко ли — может, и в двух шагах, — не доплыть. И никто не соединяет, не строит мост.

В. Л.

Мне 33 года. Все эти годы я прожила в одиночестве. А в детстве была гадким утенком. Ни одного теплого слова, ни одной улыбки. Ловила на себе только злые, презрительные взгляды. О том, чтобы искать сочувствие и поддержку в семье в трудные минуты, я не мечтала. Тщательно скры­вала свои промахи и неудачи, чтобы лишний раз не слы­шать упреки и едкие замечания.

Я ощущаю себя не человеком среди людей, а какой-то мерзкой букашкой.

Когда первый раз устроилась на работу после школы и почувствовала хорошее отношение окружающих, я испу­галась. Для меня было странным такое отношение и му­чительно неприятным. Я не знала, как себя вести. А чело­века, который не скрывал расположения ко мне, я обходи­ла на пушечный выстрел и в конце концов уволилась. Вы­нести такое я не могла. Заняться любимым делом не име-

182

ла возможности, так как везде наталкивалась на необходи­мость общения с людьми.

Вы спросите, почему я не обратилась за советом раньше. Да я просто не осознавала своего положения. Я ничего не знала о взаимоотношениях между людьми. Я даже не по­дозревала, что таковые существуют. Я жила, в буквальном смысле, низко наклонив голову, боялась посмотреть вок­руг, считая, что ничего, кроме насмешливых взглядов, не увижу. Но с годами осмелела и огляделась...

Оказывается, ничего страшного. Я стала наблюдать за людьми. И вдруг сделала открытие, что люди не одиночки, как я, и хорошо относятся друг к другу. Оказывается, сча­стье в общении. Люди улыбаются друг другу (даже этот факт был для меня новостью), люди ищут и находят друг у друга сочувствие и помощь. Для меня это было потряса­ющим открытием. Мне казалось, что мытарства мои кон­чились, — иди к людям, и они тебя поймут!.. Но не тут-то было. Люди, может быть, и поймут, только вот подойти-то к ним я не могу. Между нами стена, глухая, высокая. И бьюсь я об эту стену уже много лет.

Я угрюма, пассивна и безразлична ко всему и ко всем. Я вяла и безынициативна. Вся внутри себя, в реальной жиз­ни не существую. Только изредка всплываю на поверх­ность и опять погружаюсь в себя, варюсь в собственном соку. Мое настроение ничем не проявляется внешне. И ра­дость, и горе я переживаю в одиночку. Я могу быть в пре­красном расположении духа, но только для себя. Если в это время ко мне кто-нибудь подойдет просто так, погово­рить, мое настроение катастрофически падает. Я боюсь людей. У меня никогда не было близкого человека, друга, и я не знаю, что значит чувствовать себя как дома: дома я тоже чужая.

Если малознакомые мне улыбаются, то хорошо меня знающие стараются меня избежать. Меня вроде бы и ува­жают в коллективе, и в то же время стараются не заметить, обойти. Мое общество всем в тягость, я никому не нужна. Порой удивляюсь, как мне удалось дожить до 33 лет, поче­му у меня до сих пор не разорвалось сердце.

Мечтала о самоубийстве, даже давала себе срок... Изви­ните меня за такое признание и не беспокойтесь: мне это не грозит. Я слишком труслива и в оправдание ищу отго­ворки. То мне жалко отца, то боюсь загробной жизни — а вдруг там не принимают непрошеных гостей. Недавно пришла мысль о монастыре... На сколько-нибудь реши-

183

тельные действия я не способна. Мне остается только жить, мучиться и мечтать о естественном конце. Я даже свой адрес вам дать боюсь. (.)



Рад, что написали. Этот шаг, не легко, наверное, давший­ся, — уже начало пробивания скорлупы.

У вас открываются глаза. Вы сделали много самостоя­тельных открытий, а главное — убедились, что существу­ют в мире тепло и свет.

Теперь основное — поверить, что они доступны и вам. И более того: могут ВАМИ дариться.

Вы можете зажить полной жизнью, соединенной с людь­ми. Жизнь эта совсем близко, в двух шагах. Но шаги ни­кто, кроме вас, не сделает.

Шагпервый. ПРИНЯТЬ СЕБЯ.

Постарайтесь ответить:

почему я защищаюсь от внимания к себе и доброго от­ношения, почему я боюсь любви?

На каком основании я считаю себя не похожей на дру­гих, если других я не знаю?

Почему, чуждаясь людей, я в то же время так завишу от их оценок (всего более воображаемых)?

Что я потеряю, открывшись, как есть, хотя бы одному человеку?

У вас уже есть понимание своего прежнего неведения и заблуждений. Но ведь вы не думаете, что прозрели оконча­тельно? Вы не знаете ни людей, почитаемых вами за сча­стливцев, «нормальных», кажущихся вам одинаковыми, ни тех, кого среди них множество, — вами не замечаемых, таких же, как вы, одиноко страдающих, жаждущих...

Главное заблуждение — неверие в свою способность да­рить.

Шагвторой. ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ СТЕНУ.

Не биться, а перепрыгнуть! Перелететь.

Вы этого еще не пробовали. Ни разу. А стена, между про­чим, не такая уж высокая и не такая глухая, как вам пред­ставляется. Она может упасть даже от случайного сотрясе­ния. Потому что это и не стена вовсе, а что-то вроде флаж­ков на веревочке, через которые боится перепрыгнуть за­гнанный волк. Флажки вы развесили сами, может быть, и не без помощи родителей.

«Иди к людям — они тебя поймут»?.. Ошибка. Опасно, вредно идти к людям за «пониманием». Опасно и мечтать

184

об этом. Нет, не потому, что его нельзя получить, понима­ние. Можно. Не у всех, не всегда, но можно, порой и с из­бытком, которого мы не заслуживаем. А потому, что при такой установке мы утрачиваем теплородность.

Вас станут отогревать, а вы, израсходовав полученное, будете снова замерзать и снова искать тепла. Понимания, поддержки, участия... Путь, в конце которого яма безвы­лазная: душевный паразитизм. Похоже на наркома­нию — никаких «поддерживающих» доз в конце концов не хватает...

«Мне нечего дарить. Во мне лишь холод и пустота. Не могу никого согреть. Во мне нет света. Мне нужен внеш­ний источник».

Да, когда гаснем, без него не воскреснуть. Но после реа­нимации сердце поддерживает себя собственным ритмом.

Идите к людям, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ ИХ.

И не надо беспокоиться заранее, какая там у вас в ду­ше температура и освещенность. Свет вспыхнет при встрече. (.)

Из шахматных наблюдений: фигура, долго бездействовав­шая, внезапно может обрести страшную силу. Для этого нужно, чтобы партия продолжалась.

^ «ОДИНОЧЕСТВО БЕГУНА НА ДЛИННЫЕ ДИСТАНЦИИ»

В. Л.

Мне хочется рассказать вам свою историю. Может быть, она представит определенный интерес...

Отец мой сразу после войны стал жертвой ложного об­винения и пропал навсегда. Кроме меня, у матери было еще трое, я был старший. Была еще престарелая бабушка. Всю семью выставили на улицу. Мама пошла в колхоз, там в гумне нас приютили. Сейчас, когда рассказываешь кому-нибудь из молодежи, слушают с недоверием... Не ве­рят также, например, что в колхозе после восьмого класса я за два летних месяца заработал себе на кепку. Они сейчас за один день зарабатывают больше.

Мама пошла в доярки. За работу в то время почти ниче­го не платили, но она не умела работать плохо.

Закончил обязательные 7 классов, дальше учиться не со­бирался, хотел работать. Но мама все-таки заставила меня

185

пойти в среднюю школу. Для этого надо бьию ехать в го­род и жить в интернате. Все зимы ходил в одном пиджач­ке, пальто не было. По выходным дням голодал. Дома не бьшо даже черного хлеба, питались картошкой.

Из школьной жизни основное воспоминание — издева­тельства и насмешки. На перерывах, а иногда и на уроках в меня кидались огрызками колбасы или свинины, а я от­ворачивался и глотал слюну. (Гораздо позднее, изучая психологию, я узнал, что есть люди, которых дей­ствительно не задевают насмешки и издевательства. Для меня это бьшо невероятно.) С содроганием вспоми­наю сейчас, будто это бьшо вчера, с какой изобретательно­стью надо мной, школьником, издевались взрослые дяди... Сколько помню свое детство и юность — всегда я, хилый, долговязый, рыжий, конопатый, был чем-то вроде шута при средневековом дворе. Так и свыкся с мыслью, что ес­ли кому-нибудь захочется поиздеваться над кем-то, то этим последним буду всегда я...

Где-то в девятом классе во мне произошел перелом. Ес­ли я раньше учиться не хотел, то теперь решил, что буду учиться во что бы то ни стало.

Я всегда быстро схватывал новое и с особым удовлетво­рением решал задачи на сообразительность. Читать нау­чился сам, когда мне было всего три года, и очень удив­лялся, что 5—6-летние дети у соседей читать не умеют. Еще до школы прочитал много книг, и не только детских.

Поступил учиться в технический вуз. Жил на стипен­дию. Начал заниматься спортом, бегать на средние и длинные дистанции. Обнаружилось, что голодный долго­вязый хиляк обладает большой выносливостью. Трениро­вался фанатически, через 3 года стал чемпионом вузов го­рода, совсем немного осталось до мастера спорта. Думаю, если бы лучше питался, то и мастерский рубеж покорил­ся бы.

Я всегда был одет и обут хуже всех и не мог позволять себе развлечений, доступных другим. Это я компенсиро­вал успехами, превосходством, победами. Не раз были мысли о самоубийстве, но удерживали злоба и беспре­дельная жажда мести. Злоба, дикая злоба заставляла меня сдавать экзаменационные сессии без единой четверки, двигаться вперед по гаревой дорожке, когда ноги отказы­вали, в глазах бьшо темно и мозг отключался. Я плакал по ночам, а утром, стиснув зубы, шел опять самоутверж­даться.

186

В студенческие годы я меньше подвергался издеватель­ствам, чем в школе, не было уже таких пыток. У меня был какой-то авторитет, ко мне часто обращались за консуль­тациями. Но сынки родителей «с положением» не упуска­ли случая продемонстрировать свое превосходство.

Особенно драматичными стали мои дела, когда насту­пило время поближе знакомиться с девушками. Здесь у меня вообще не было никаких шансов...

Институт закончил с отличием. В 24 года был назначен заместителем директора предприятия, проработал там пять лет, неплохо. Ушел: общение с людьми на этой долж­ности оказалось для меня непосильным. По сей день рабо­таю рядовым инженером и от всех продвижений по слу­жебной лестнице категорически отказываюсь.

Я должен был стать выше своего окружения по уровню развития, по кругозору, по эрудиции. Я должен был стать выше всех, причем так, чтобы никто в этом не усомнился.

Более двадцати лет упорно занимался самообразовани­ем — капитально изучал литературу, историю, филосо­фию, изобразительное искусство, театр. Всегда занимался одновременно не менее чем на двух курсах, кружках и т. п. Овладел фотографией — есть снимки, отмеченные на кон­курсах. Все, за что я берусь, я делаю фундаментально. Вла­дею свободно несколькими языками. Только работой над собой я мог отгонять разные невеселые мысли.

Положение мое тем не менее незавидное. У меня никог­да не было друзей, ни одного. Мне 45 лет, а я до сих пор не женат и вряд ли женюсь. Никаких навыков общения с женщинами, никакого умения... Да и откуда ему взяться, этому умению, когда с детства вырабатывалось враждеб­но-настороженное отношение ко всем окружающим. На­смешки девушек и женщин воспринимал особенно болез­ненно. При разговорах на сексуальные темы даже в муж­ской компании становился вишнево-красным.

Менял места работы, чтобы там, где меня не знают, на­чинать по-другому. Но ничего не помогало. Последние 10 лет вообще не делал никаких попыток сближения.

Получается, что в чем-то я ушел далеко вперед, в чем-то безнадежно отстал.

Иногда узнававшие меня поближе задавали вопросы та­кого типа: «Вот ты умный, да, эрудит. Но кому какая ра­дость от этого?!»

Это ставило меня в тупик. Жажду мести, можно сказать, я удовлетворил. Стал на пять голов выше. А дальше что?..

187

Еще «штрих к портрету»: для меня большой ин­терес быть заседателем народного суда. В каждом де­ле ищу глубинные причины межличностных конф­ликтов.

Особое место в программе моего самообразования заня­ла психология. Я самостоятельно изучил полный ее уни­верситетский курс и множество работ зарубежных авторов по первоисточникам. Многое в формировании моей лич­ности стало ясным, почти все... Не согласен с утверждени­ем психологов, что первые три года жизни играют решаю­щую роль. В моем случае, мне кажется, главное началось лет с шести.

Могу все детально проанализировать и объяснить, пре­красно понимаю, что это «суперкомпенсация комплекса неполноценности», но... Ничего не могу изме­нить. Все течет, как река в глубоком ущелье, не повернуть ни вправо, ни влево...

Закончив исповедь, я почувствовал небывалое и непо­нятное облегчение. (.)



Вы действительно многое в себе поняли, почти все. Но почти.

Насчет возможностей психологии уже, видимо, не за­блуждаетесь. Можно прекрасно ее изучить и при этом ос­таваться беспомощным и не постигать реальных людей. Даже это «непонятное облегчение» после исповеди понять можно. Однако...

Опасность: незаметные шоры, занавески мнимого пони­мания. Психоанализ, типология личности, психопатоло­гия, экзистенциальная психология, ролевая теория — чего только нет, и все убедительно. А еще йога, еще оккуль­тизм, астрология... И там не все чушь. Всюду некие срезы реальности и отсветы истины. И вот мы за что-то цепля­емся. Потом ухватываемся покрепче — и... Начинаем узнавать. Знакомые типы, известные законы... Начи­наем предсказывать, и все совпадает, сбывается — почти все. Опять почему-то кое-что не клеится в собственной жизни, зато мы это теперь хорошо объясняем. И пусхь кто-нибудь попробует пискнуть, что наши теории — пред­рассудки, более или менее наукообразные, что предсказа­ния, даже самые обоснованные, — внушения и самовну­шения, а если бредовые, то тем паче. Мы его так объяс­ним...

188

Оглядываясь, вижу нескончаемую череду таких вот за­навесок на собственных глазах.

Итак, на сегодня. Путь блистательного самоутвержде­ния — и тупик одиночества. Отчаянная война за самоува­жение — война и победа! — и вдруг бессмысленность.

Вижу мальчишку, все того же мальчишку, голодного и смешного. А давай в него — колбасой!

Где же он?..

Убежал. Спрятался вон в того самоуверенного сарка­стичного гражданина. Ага! Вот тут-то мы его и достанем, отсюда уж некуда!

...Отстали давно — а он все бежал, бежал. Никто уже не преследовал — а он прятался за свои дипломы, за горы книг, за аппаратуру, за эрудицию, за черт знает что. И вдруг оказался под стражей у себя самого. И вдруг понял (или еще нет?), что бежал от себя.

Он читал, поди, и солидные источники, где любовь объ­ясняется вдоль и поперек, как необходимейший механизм продолжения рода, личного удовлетворения и всяческих компенсаций, не говоря уж о возвышенной стороне дела. И он, наверное, все фундаментально узнал: когда что гово­рить, когда улыбаться, что раньше, что позже... «Дрянь ка­кая, — шептал он. — Вот если б сперва узнать, как не дро­жать и не краснеть при одной только мысли, что подой­дешь и заговоришь... Как не бежать?!»

Мальчик, слышишь?.. Откройся, выходи, ну не бойся. Прости нас. Прости, слышишь?.. Да, это мы, те самые, ко­торые тебя обижали, травили и издевались. Но мы были маленькими, мы не понимали. Мы были маленькими, и нам тоже бывало жутко, поверь, каждому по-своему... Ты ведь и сам не понимал, ты не замечал, что мы разные, как и те страшные взрослые, — и они оставались маленькими, но не знали о том... Прости нас. Откройся... Еще не позд­но. (.)

^ О НЕКОТОРЫХ УСТАРЕЛЫХ СПОСОБАХ САМОЗАЩИТЫ

«Семь бед — один ответ». Уменьшиться, сжаться, притом постаравшись выкинуть из себя свое содержимое, чтобы не мешало, — вот что делают амебы, инфузории, гидры, когда им угрожает опасность. Точно так же поступают чер­ви и гусеницы; точно так же, когда гонится враг, — хорьки,

189

лисы, используя выкидываемое в качестве отравляющего вещества...

Теперь перечислим малую часть общеизвестных непри­ятностей, связанных с единоприродной защитной реак­цией, которую можно назвать спазматической. Понос, рвота, учащенное мочеиспускание, мигрень, колики, ги­пертония, стенокардия... Еще: заикание, бронхиальная ас­тма. Еще: мышечная скованность, зажатость в общении, несостоятельность в интимном... Список уже внушитель­ный.

Есть и другой. Сосудистая гипотония, чувство слабости, головокружение, обморок.. Покраснение застенчи­вых — расслабление артерий лица... Это непроизвольное разжатие — то же, что заставляет маленького жучка при опасности падать, притворяясь мертвым. Но он не при­творяется, это наше толкование. Он просто отключается, а там будь что будет...

То, что у примитивных организмов охватывает сразу все этажи, у сложных выбирает себе место, ограничивается неким уровнем. Один из членов неладной семьи жалуется на головные боли, у другого что-то с сердцем, у третьего язва, у четвертого алкоголизм... Получается уже не «семь бед — один ответ», а наоборот: «одна беда — семь ответов».

И если удается переменить внутренний климат, может произойти удивительное: все вдруг выздоравливают, каж­дый — от своего. А ты только помог поверить, что никто здесь не Омега...

Почему наш Омега подвержен такому неописуемому ко­личеству всевозможных болячек? Он защищается. Защи­щается неумело, защищается неосознанно.

Защищается от себя.

^ ВЫХОД ТАМ ЖЕ, ГДЕ ВХОД

В. Л.

Очень банально: я утратил контакт с людьми. Меня не понимают. Прочитав ваши книги, я даже знаю, почему это происходит. Я очень напряжен, неспокоен. Для спо­койствия мне нужно иметь успех в общении. А для этого нужно иметь спокойствие. Ничего не получается.

Самое страшное: накопление неудач. От этого совершен­но отсутствует энтузиазм. Вся агрессивность направлена вовнутрь, сам себя ем. Не могу себя ничего заставить де-

190

лать, апатия. Пытаюсь выходить из этого состояния, но, словно шарик в пропасти, при выведении из равновесия возвращаюсь в ту же точку. В этом порочном круге еще го­ловные боли, дурной кишечник, насморки, аллергия и прочее.

А пойти не к кому. Это страшно. Это еще страшнее пото­му, что теоретически я знаю законы общения, по кино и книгам. Я не болен и, кажется, не идиот. Нужные фразы рождаются у меня в мозгу, но произнести их почему-то не могу.

Никогда в жизни не дрался. Боюсь сильных. Уступаю им сразу без борьбы, потому что не вижу возможности по­бедить, даже если буду бороться. Занимался немного кара­тэ, но опять никаких успехов. Чувствую даже какое-то странное удовольствие, когда проигрываю.

Возиться со мной, естественно, никто не хочет. Был в нескольких местах. Посмотрели, почувствовали чуть-чуть этот ад... И до свиданья. Начал заниматься AT, но, как во всем, полез вперед, не освоив азов, и бросил.

Любимого дела у меня никакого нет. Пытался научиться играть на гитаре (у меня был когда-то абсолютный слух и неплохие данные, даже сочинял музыку), но дошел до не­понятного — и все. Вот это самое главное. Непонятное пу­гает. А оно ведь есть во всем. И нужны мужество, находчи­вость, предприимчивость, чтобы его обойти. (?! — Так в письме. — В. Л.) Эти качества связаны с агрессивностью, которая у меня недоразвита.

Непонятное — это когда не знаешь, как дальше посту­пить. Какая-то застопоренность. Привычка к трафаретам, страх перед оригинальным решением. Метод тыка не про­ходит, нахрапом взять не могу. Очевидно, нужно знать стратегию дела, иметь базу.

У меня есть товарищ, которому все прекрасно удается. Я ему не завидую, но на его фоне жить очень сложно...

Жизнь проходит мимо меня. Мне уже 24 года. Извините за отчаяние. (.)



Самодиагностика близка к точности. Насчитал в письме

столько-то пунктов черной самооценки: нет того, нет сего, а что есть — не годится. Но еще один, не из последних, упущен: НАДЕЖДА НА ПОМОЩЬ ДОБРОГО ДЯДЕНЬКИ.

191

А отчаяние — это когда нет надежды. Значит, отчаяния нет, извинять не за что.

2261721654323151.html
2261782607420017.html
2261922983690408.html
2262086559559663.html
2262148247778721.html